Консультационно-тренинговый центр «Гелиос»
Консультационно-тренинговый центр «Гелиос»Изучая себя, познаешь весь мир
Заказать звонок

Заказать звонок

Нажимая кнопку "Заказать звонок", я подтверждаю свою дееспособность, даю согласие на обработку моих персональных данных в соответствии с условиями

Самострел

Дед Петр и жена его Нина, Артемовы, состарившись, приехали из сибирской деревни к сыну в город. Вся деревня со времен Грозного царя были староверы, крестились двумя перстами, а не «дулей» — тремя. Правила там были строгие, а потому ни воровства, ни разбоя, ни пьянства не было. Двери отродясь не запирали, вот как жили!

А тут, в городе, будто не люди, а падшие демоны.

Дед Петр, видя, что с людьми без Бога делается, с каждым днем мрачнел-мрачнел, мрачнел-мрачнел и не выдержал.

— Все, — говорит, — бабка, сил у меня нет терпеть, не буду боле мышью таиться. Я этих татей самострелом проучу.

А татями он разгульных парней называл, что к нему в сад, как к себе домой, повадились с гоготом яблоки рвать. Да ладно бы только яблоки рвали, они ветви плодоносные обламывали. Не свое ведь, не жалко.

Ну, стал он самострел из трубки и проволоки мастерить. Бабка Нина как увидала к иконе темной, староверной: «Господи, отведи их, людей этих, чтоб не приходили!» Но деду ничего не говорит, не перечит — не полагается по-староверски. А дед все делает и делает, делает и делает, и сделал. Вечером занавеску задернул, окно в сад приоткрыл, самострел на подоконник приладил и ждет. Слышит: лезут! Бабка на пол перед иконой: «Господи! Смилуйся! Не дай греху быть, заклинь Ты ему самострел окаянный!»

А дед — ба-бах!! в темноту, где тати озоруют, а из сада ни стонов, ни смертных криков, только ругань да забор затрещал. Убегли. Бабка: «Слава Тебе, Господи! Услышал молитву мою, отворотил самострел в сторону!» А дед и не думал по людям стрелять, так, одним громом попугал. И тоже к иконе: «Прости, Господи, чуть грех на душу не взял, бес попутал. С такими живу и сам на них походить начал».

Один из тех, кто от дедова самострела убег и более всех испугался, был молодой, беспутный Артем Бархатов. Наглый неуч, хотя дядья у него были уважаемые в городе люди: один священник, отец Леонтий, другой — Дмитрий Иванович, хозяин лавки.

Еще до революции Дмитрий Иванович позвал своего беспутного племянника к себе в лавку приказчиком. Говорит ему:

— Ты свой, на тебя надеюсь. Следи тут за порядком, если что — докладывай. Я нынче мальчишку посыльным взял, завтра его испытаю.

— А как, дядя?

— Рубль на пол брошу, а ты следи, что он делать будет. Ну, бросил рубль, ушел, а Бархатов-то этот рубль цоп себе в карман. После в кабаке хвалился, че, мол, ему на полу валяться, и здесь сгодится.

— А мальчишка как? — спрашивают собутыльники.

— Как-как! — гогочет, — дядька взашей вытолкал!

Лезет-лезет, а его не берут: дядья-то у тебя — мироеды! Вот ежели ты в одиночку их раскулачишь и спрятанное добро к нам припрешь, тогда поглядим.

— Дайте, — говорит Бархатов, — наган, — и пошел один к дяде священнику. — Вынимай, — говорит, — дядюшка, все, что закопал, иначе я тебя сам закопаю, — и наганом ему прямо в усы тычет.

— Побойся Бога, Артем! — пятится отец Леонтий, — все, что спрятал, — не мое ведь, церковное. Мне люди доверили сохранить. Бог тебя накажет.

— Вот мой бог! — гогочет дуралей и ба-бах! из нагана в потолок.

Ну, батюшка старенький, испугался. Показал, где церковную утварь спрятал, и пока Бархатов жадными лапами сгребал золотые потиры и оклады с каменьями в одеяло, отец Леонтий хотел было иконы старые в другое место перепрятать, так Бархатов, про золото забыв, словно дикий аспид набросился на него. Иконы все в грязь швырнул и давай на них прыгать и чечетку плясать, и все своими сапожищами переломал.

Потом сгреб одеяло с золотом, глаза красные стали, будто мясо наружу вылезло, и к другому дяде: «А ну, мироед! — трясет наганом, — доставай деньги, которые ты у нас, трудящихся, нахапал!»

— Что ты, Артемушка! — лепечет тетка его Анастасия. — Ты же знаешь, Дмитрий Иванович всегда бедным помогал. А Дмитрий Иванович с презрением:

— Ты перед кем оправдываешься, Настасья? Это же сопля с наганом!

— Ах, сопля?! — взвыл и ба-бах! в дядю. Дмитрий Иванович тут же в кресле и умер.

После таких важных дел Бархатова в комсомол с почетом записали, а вскоре стал он лектором по атеизму. Выдали ему кожаный портфель, у кого-то отобранный, шляпу и галстук, и стал он ездить по дальним деревням и своей волей церкви закрывать, хотя никто ему этого не поручал.

Приедет, лекцию прочитает о вреде Бога — и церковь на амбарный замок. И так, окаянный, во вкус вошел, что додумался посреди города, на площади, поставить памятник злейшему врагу Бога — Иуде, который за тридцать сребреников Христа продал, а потом сам от стыда и позора повесился.

Ну, городские начальники, такие же, как он, дурни, обрадовались. Надо же, ни у кого нет, даже в Москве, а у них будет. Скульптор тут же сыскался, маленький, черный, хромой, ну вылитый черт! А может, он это и был в самом деле, уж больно быстро он стал эту страшную фигуру из глины лепить.

Лепил-лепил, лепил-лепил и вылепил. Стоит эта фигура ужасная такая, босая, на шее обрывок веревки, на которой он повесился, нос, как у хищника, крючком, бельма свои выпучил, как жаба, и кулаком Богу в небо грозит. Вот дурак! Начальство увидело, — нет, говорят, вы чего, совсем, что ли? Это не памятник против Бога, а это получился памятник Яшке-цыгану, которого мужики за конокрадство прошлой осенью утопили. Сломали хищника, слава Богу.

Бархатов с горя запил, а потом жениться решил. Нашел себе парикмахершу тридцати лет, но с приданым. Первым делом пришел, приданое проверил-перепроверил, все ли есть, о чем мать невесты наобещала. Когда все пересчитал, чугунные ворота запер и три дня свадьбу во дворе гуляли. Через три года, когда у него двое детей народилось, Бархатов своим начальникам за бутылкой заявил:

— Я ведь кто? В министерстве работаю! А она кто? Парикмахерша.

Развелись. Опять невинные люди от него страдают, и в который уж раз! А Бархатову хоть бы что, ни о ком не жалеет, только о том дедке-старовере, который его в саду самострелом напугал. Сколько лет прошло, а зло на деда всю душу, как мышь сухарь, изгрызло.

И вот, на Светлое Рождество, выпил два стакана, наган из-под матраса вытянул, чугунные ворота настежь, и к деду обидчику. Шибко идет и зубами от злости, как сапогами по снегу, скрипит. Недолго шел, бес ему в темноте староверов дом быстро отыскал и через забор подсадил. К окну, в котором свет был, подкрался.

— Будет тебе, мухомор, сейчас праздник, — бормочет. Окно от земли высоко, за обледенелую раму уцепился, подтягивается, жилится и нечаянно наганом-то по стеклу стукнул. И не знал Бархатов, что в том доме давным уж давно другой человек жил, какой-то важный военный. Ну, он, военный этот, на стук-то и выглянул. А был он усатый, грозный, со шрамом через губу, так что зубы всегда чуть оскалены.

У Бархатова от страха глаза вылезли, руки с рамы соскользнули, зубами о подоконник — клац! — а палец-то и нажал на курок. Пуля в самый висок вошла. Сам себе самострел устроил.

Когда его с наганом под окном этого важного военного милиция нашла, то решили, что Бархатов его убить хотел, а раз так, в газетах напечатали, что был он, по всему, враг народа. А он и впрямь от самой юности и был враг своему народу.

Воистину, Бог долго ждет, да больно бьет. Сколько Он ждал, что Бархатов одумается, и привел его, наконец, туда, где когда-то предупредил дедовским самострелом — одумайся, не греши.

Верно говорят; каждое дело в жизни — шаг к Богу или к аду.

Задать вопрос / Записаться на прием

Вы можете задать мне вопрос на интересующую вас тему через форму обратной связи.
Мы постараемся ответить в самые ближайшие сроки.
Нажимая кнопку "Отправить", я подтверждаю свою дееспособность, даю согласие на обработку моих персональных данных в соответствии с условиями

Контакты

Телефоны: (347) 2-940-530, +7 (987) 25-40-530
Адрес центра: Уфа, ул. Менделеева, 128/1
E-mail: gelios-homе@mail.ru Пользовательское соглашение
Мы в сетях
© 2017 Консультационно-тренинговый центр «Гелиос» все права защищены
Создание сайта
Art-inSitE